Илья Зданевич. Из переписки с матерью, В.К. Зданевич

 

И.М. Зданевич – В.К. Зданевич

 

Петербург, 26 марта 1913 г.

 

Дорогая мама! Вот я вернулся в Петербург и могу подробно о своей поездке и о диспуте, столь мило кончившемся. Вся беда в том, что пришлось платить за сломанную мебель близ тридцати рублей и все мое «крезничество» свелось к нулю. Выехал я 21-го вечером. Предполагал отправиться вместе с Чернявским, но Коля опоздал на поезд. Прибыв утром в Москву, отправился к Ларионову, от него на выставку, где и пробыл весь день, помогая развешивать лубки. С выставки отправился к Ларионову ночевать. На следующий день побывал у <Александра> Петровича, вручил ему и уже прибывшему Чернявскому билеты на диспут и вернисаж, съездил с Ал<ександром> Пет<ровичем> в Новодевичий монастырь посмотреть могилу Чехова, откуда двинулся на выставку, переоделся и поехал в Большую  аудиторию Политехнического музея.

 

28-го марта. Сразу меня поразила величина залы ― на тысячу человек. Я подумал, что не хватит голосу, но ничего ― за полтора часа и не охрип, и не спустил тона. Первым читал Шевченко, довольно нудно, потом я. Сначала несколько раз аплодировали. Потом начали шуметь. Когда дело дошло до Венеры и башмака, поднялся такой рев и топот, что я думал, сорвут заседание. Шумели минут пять. Я же не уступал и держал башмак (Vera Shoe Бориса Лопатинского) в руке. Наконец, притихли. Я продолжал объяснения. Когда зашла речь о завернутых брюках, вновь подняли гвалт. В конце и аплодировали, и усиленно шикали. После моего доклада публика попросила перерыва. За перерывом читал Ларионов. <Далее> открылись прения и отменили остальные доклады. Еще в течение моего доклада было ясно, что публика жаждет скандала. Но не удалось. Оппонентам, <особенно> ругателям шумно аплодировали. Вечер был по программе посвящен всем направлениям совр<еменного> искусства. Но, благодаря превосходству моего доклада и его долговременности, стал вечером футуризма. Оппоненты о футуризме преимущественно все время и говорили. Когда я вышел возражать возразителям, ― поднялась буря, и говорить мне не дали. Вышел оппонент Алексеевский. Началась отборная ругань. Ларионов лишил его слова. Шум. Повскакали с мест. Ларионов звонит, кричит, ничего не слышно. Публика <ринулась> к эстраде. В этот момент какой-то студент подбежал к Ларионову и, схватив стул, хотел его ударить. Это-то и послужило началом драки. Таким образом, действовать начали не мы, и в газетах ― вранье. Стул, схваченный студентом, опустился бы на Ларионова, если бы не я. Я поймал ножку и вырвал стул. Тогда студент дал мне подножку. Я поскользнулся и, разозлившись, залепил студенту. Поверх меня образовалась груда дерущихся. Я вылез и бросился к левой двери, таща Гончарову, чтобы ей не досталось. Но в сей миг у эстрады очутились две дамы, усиленно мне шикавших. Там же стояли стаканы, из которых мы пили чай. Одна из дам схватила стакан и пустила мне в голову. Тогда я покидаю Нат<алию> Серг<еевну> и бросаюсь собирать стаканы, чтобы их унести и, тем самым, лишить публику лишних средств драки. Но дама хватает блюдечко и бьет меня по голове. Какой-то иной студиоз рвет карман пиджака. Видя, что дело плохо, я швыряю в них поочередно стаканы, блюдечки и, наконец, огромный пюпитр. Враги посрамлены, с дамами истерика, пюпитр падает и разбивается. Одновременно на правом фланге Ларионов, Дантю, Фаббри, Шевченко сражаются стульями и лампами. Вижу бъют графины. На эстраду вскакивает черненький юноша и, размахивая руками, вопит: «Бей футуристов!». Его сталкивают назад, а публика, вообразив, что это футурист, его лупцует. Сей юноша пострадал более всех и был, кажется, увезен в карете скорой помощи. Из публики был слышен голос Коли Чернявского. Не успел я запустить пюпитр (потом за него пришлось платить около двадцати пяти рублей), как руки пристава хватают меня за плечи и выталкивают за кулисы. Поэтому выступления Гончаровой я не видел. Сюда уже приволочены Ларионов и другие. Началось составление протокола. Из публики выразить сочувствие пришли только две девицы. Сломано на 90 рублей ― дюжина стульев, пюпитр, указка, чернильница, лампа, графин, пять стаканов и столько же блюдечек, прорван полотняный экран и т.д. Какие будут последствия, пока неизвестно. Ларионова, быть может, и посадят. На следующий день вернисаж «Мишени». <Картины> Кирилла развешивал я сам. Выставка очень интересная. Каталоги и проч<ее> посылаю. Любопытно выглядит между подписями имя Николая. О Кирилле писали лишь в «Столичной молве», я послал. Публика путала Кирилла со мной и много останавливалась перед его картинами. Слышались речи ― «Это тот самый, который сказал о башмаке» и т.п. Об моем докладе написали во всех газетах. В «Русском слове» наврано. Самая подробная рецензия в «Голос<е> Москвы». Я послал те газеты, каких не достанете в Тифлисе. В понедельник вечером я уехал, т.к. позавчера необходимо было присутствовать в Университете на записи. Увы. Доходу никакого лекция мне не дала. Получил 70 рублей, но тридцать отдал за то, чем я швырял в толпу. Пятнадцать долгу отдал Чернявскому, а Петровичу ― ничего, т.к. нужно было кое-что оставить для перехода на новую квартиру. Приехав сюда, я переехал на Кронверкский 65, кв. 7, где нанял комнату перед отъездом. Телеграмму о побоище послал потому, что ты, прочтя раньше этого письма заметку в «Слове», могла встревожиться. Догадался это сделать только здесь. Перешел я потому, что детский плач и запах пеленок слишком надоели. Теперь великолепная комната от домовладельца, чистый новый дом, солнце, в общем, лучшая из всех, какие имел. Вместо кровати ― диван, шкаф и комод в передней, и потому ― вид кабинета. Цена 19. Обед в том же доме. За окнами Кронверкский бульвар и Петропавловский шпиль. Завтра справляю новоселье. Вот все. В общем, доклад считаю удачным. Прочел хорошо, голос звучал прилично. Между прочим, мое первое выступление, мой экзамен, как я говорил публике, совпал с первым вечером футур<изма> и первым побоищем, то есть, я начал эпоху. Скандалом доволен, ибо это необходимая реклама. Здесь в Петербурге его, конечно, не будет. Имя «Зданевич» теперь известно всей Москве. Тем самым заложен фундамент для строительства и побед. Знакомств новых множество. Из экзаменов записался на все. Первый 22-го апреля (Русское право), последний 29-го мая (Энциклопедия). Хорошо время от времени подраться. Впрочем, если бы не скорое прибытие многочисленной полиции, нас могли бы изувечить. Такой ярости и таких ругательств я никогда не слышал и не видел. Удивительно бурная вещь ― московская публика. Позавчера вечером меня здесь чествовали в «Вене». В Москве же, в воскресенье, ужиная в «Моравии», вызвали по телефону сотрудника «Московского Утра» и дали интервью. Целую тебя, папу и Киру, Зину и Аркашу. 

 

 

Илья Зданевич

 

 

В.К. Зданевич – И.М. Зданевичу

 

<Тифлис>, 4 апреля 1913 г.

 

Хотя я и верю, что ты здоров, но, читая твое письмо, полученное сегодня, я так волновалась, так вся дрожала с головы до ног и так плакала, что едва чувствую в себе силу написать несколько слов. Вся  эта безобразная сцена, как живая предо мной... Какой стыд, какая нелепость... Боже мой, холить, беречь, растить, дрожать над каждым самым незначительным заболеванием, прилагать все средства для того, чтобы ничего не вредило, не задерживало ни развития, ни роста ― и вдруг... драка, такая драка!  Стаканами, блюдечками, стульями... Могли проломить голову, отбить легкие, сломать руки, ноги... Пусть начала публика, но кто ее до этого довел? Никто не виноват кроме тебя, никто. Ты, неразумный, глупый детеныш, ты, ты говорил такие вещи, которые превратили женщин в фурий... Ты думал ли, что ты преподносил, отрицая матерей, детей, любовь, женщину... Устраняя их из жизни... И неужели ты и теперь считаешь себя правым и не сознаешь, что, начав такую «эпоху», ты и думать не смеешь о ее продолжении... Ни в каком случае! Иначе ты окончательно потеряешься в этом безобразном хаосе, и все твои дарования сведутся на устройство скандалов... Ни о какой серьезной науке и думать не станешь... Я только тогда успокоюсь, если буду знать, что Москва будет тебе уроком, но никак не началом «эры». Папа взволнован и огорчен ничуть не меньше меня, только, конечно, не так это проявляет. При всей его снисходительности, он все же видит, что с его сыновьями что-то неладное, и если до сих пор печальная нескладица Кирилловой живописи мучила его, то зато он гордился тобою, а теперь, извини, но гордиться, право, нечем. Я всегда так ненавидела, так боялась драк, грубости, нахальства и теперь должна себе представлять, как ты бьешь студентов, дам и т.д., и тебя бьют... Смеяться над этим, радоваться этому ― это бравада, больше ничего. Стыдно Ларионову и Гончаровой и всем другим, стыдно им, что они позволили тебе так читать, стыдно! Должно было быть чувство меры, приличия, нужен такт, а им только скандал подавай! Если бы я там была (хотя,  при мне ни в коем случае ты не прочел бы такой лекции), я умерла бы... Если теперь я так волнуюсь и у меня так колет сердце, то там я произвела бы еще больше эффекта, чем вы все... Ларионов и комп<ания> окончательно сбили с пути художественного Кирилла, и ты повторяешь его. Статьи о тебе были напечат<аны> во всех газетах одновременно со статьями о Грановском ... Не правда ли, невозможно представить себе таких людей, как Грановский, в роли футуриста... а можно ли вас вообразить Грановскими ― это другой вопрос... Экскурсия уезжает в воскресенье вечером, поеду ли я, неизвестно, я все нехорошо себя чувствую и боюсь, что это чем-нибудь разыграется, что не даст мне возможности поехать. Сегодня спеку пасхи, кот<орые> пошлю тебе. Пожалуйста, не хвастай этим побоищем, ты сам не понимаешь, как это стыдно и не достойно джентльмена. 

 

В<алентина> Зданевич

 

P.S. Когда я прочла письмо-простыню Зине, она просто задохнулась от ужаса!.. Вот как мы, «невежественные провинциалы», реагируем на «просвещенные» выступления. 
P.S. Ты восторгаешься известностью? Но какой! При современной распространенности печатного слова о всех кричат, но как! Не хочу я такой известности.

 

 

Опубликовано в кн.: Зданевич И. Футуризм и всёчество. 1912–1914 / Сост., подг. текстов и комм. Е.В. Баснер, А.В. Крусанова и Г.А. Марушино; общ. ред. А.В. Крусанова. В 2 т. М.: Гилея, 2014 (серия Real Hylaea).

ВСЕГО В КОРЗИНЕ: 0

ПОКУПКА НА СУММУ: 0 РУБ.

У нас вышел двухтомник манифестов и программ итальянских футуристов с текстами Маринетти, Палаццески, Карра, Боччони, Руссоло, Деперо, Прамполини и многих других

img

Ги Дебор

Ситуационисты и новые формы действия в политике и искусстве: Статьи и декларации 1952–1985 / Сост., коммент. и примеч. С. Михайленко; пер. с фр. С. Михайленко и Т. Петухова

2018

Гилея

img

Грейл Маркус

Следы помады: Тайная история XX века / Пер. с англ. А. Умняшова под ред. В. Садовского

2019

Гилея