С. Шаршун. Мое участие во французском дадаистическом движении

 

 

Мое знакомство с французскими дадаистами началось в Барселоне в 1916 г.

 

Я устроил выставку картин, благодаря чему восстановил связь или познакомился с парижской богемой.

 

Это были: Отто Лойд, с которым я учился 2 года в кубистической академии «La Palette». Он считал себя племянником Оскара Уайльда. Его жена была русская художница Ольга Сахарова.

 

Находился в Барселоне и поэт Макс Гот (Maximilien Gauthier), впоследствии художественный критик. (Жена также русская). Он состоял редактором дадаистического журнала «391», издававшегося снобом-богемой Франсисом Пикабиа, который к этому времени уехал из Барселоны в Нью-Йорк, и журнал после 4-х номеров перестал выходить (но возобновился впоследствии).

 

Затем приехал брат Отто Лойда – Артюр Краван, о дадаистической жизни которого много говорили в Париже. Он собирался поставить Барселону вверх дном. Дело кончилось его трагической гибелью.

 

Жила в Барселоне и художница Мари Лорансен, перед войной вышедшая замуж за немецкого художника.

 

Уже вернувшись в Париж, я присутствовал в Salle Gaveau – на дадаистической демонстрации. После чего послал по почте рисунок Франсису Пикабиа.

 

Затем столкнулся с ним в русском книжном магазине Поволоцкого, где подготовлялась дадаистическая выставка.

 

Кто-то попросил у него разрешения присутствовать на открытии выставки. Тогда рискнул и я. «Как Вас зовут?» – «Шаршун» – «Приходите, Ваш рисунок напечатан в журнале».

 

На открытии выставки Жан Кокто «прививал» парижанам джаз-банд.

 

В ответ на что разрушитель, а не создатель, истинный вдохновитель дадаизма, Тристан Тзара, оглушительно и долго вопил плансоном у самого его уха.

 

Я начал приходить по воскресениям на приемные дни Пикабиа – одетый в форму русского солдата, перекрашенную в черный цвет.

 

Однажды Пикабиа посетовал, что не нашел компаньона, чтобы перебежать испанскую границу во время войны.

 

«Я бы от этого не отказался, mon vieux!» – выпалил я. Воцарилось неловкое молчание, которое Пикабиа прервал коротким благосклонным возгласом.

 

Другой раз было упомянуто имя Эйнштейна. «…Эйнштейн… не правда ли?» – отозвался Пикабиа. На этом дело и ограничилось.

 

Раз или два «молодежь» играла в карты. Один при проигрыше вынимал кошелек из кармана и, подержав его открытым, снова прятал.

 

Частыми посетителями были композиторы Пуленк и Орик.

 

К этому времени я выпустил первое печатное произведение, поэму «Foule immobile» («Неподвижная толпа»), любезно с шестью своими же рисунками проредактированную Ф. Супо.

 

Однажды я показал несколько рисунков. Кокто заявил, что лишь Брак может так рисовать. Я не нашел нужным в благодарность за подобный отзыв предложить ему один из них, но в другой раз он, насмешливо и весело разбрасывая по столу, нарисовал несколько десятков сцен любовной жизни интеллигентной пары, я, не без смущения, попросив разрешения, взял пять-шесть.

 

Но вот Пикабиа придумал картину – манкету «Какодилатный глаз».

 

Чистый холст метра в полтора высоты с нарисованным на самом верху названием «L`oeil cacodylate» и в правой нижней части глазом – был поставлен в приемном зале и начал покрываться подписями модных знаменитостей.

 

Все благовоспитанно расписывались.

 

Напалеонический же Тзара распорядился по-другому. Он написал: «Я считаю себя – очень» (в другом месте фраза была доведена до конца – «симпатичным»). Конечно, крупно расписался, приклеил облатку аспирина и нарисовал указательный палец (обычно же к подписи пририсовывал револьвер).

 

Довольно скоро честь была предложена и мне. Холст еще был, как будто, пуст.

 

Как и все тогдашнее человечество, я, конечно, был «восхищен» большевистской революцией и стремился попасть в Земной Рай.

 

Наследственно этнически-молчаливый, а потому и неприметный (меня терпели лишь «за внешность», обличье), я, вероятно, удивил присутствовавших – жирно выводя под самым глазом – S. Charchoune, затем слева от него вертикально, т.е. по-монгольски – «Шаршун», а подо всем этим – кривой, опускающейся линией «Soleil Russe» («Русское солнце»).

 

Сноб-анархист, Пикабиа на мою выходку смущенно отозвался «это причинит мне неприятности».

 

Однако он, вероятно, скоро успокоился, потому что по мере заполнения картины подписями мой выкрик растворился в общей массе.

 

Хотя мне и пришлось услышать от одного человека, что он видел мою картину «L`oeil cacodylate» в ресторане «Boeuf sur le toit» («Бык на крыше»), приобретшем произведение.

 

Отставной майор (commandant), также поставивший свою подпись, дал мне совет предложить услуги в качестве переводчика автору, собиравшемуся облететь русские границы.

 

Я ходил к нему на аэродром Исси ле Мулено, но место уже было занято.

 

«Передайте дружеский привет Ленину», – сардонически бросил мне Р. Доржелес. – «Не премину».

 

«Задайте за меня бучу Гильбо», – сказал Тзара.

 

Пикабиа попросил расписаться Айседору Дункан, и она изъявила желание узнать через меня о способе поездки в Россию.

 

Я был немного знаком с единственным партийным большевиком и, справившись у него, ходил с Пикабиа к танцовщице.

 

Это привело ее к «похабному» замужеству с Есениным.

 

Бывал я по четвергам и в кофейне Ля Серта около Больших Бульваров, где собирались дадаисты (кроме Пикабиа). Один раз туда являлся Дрие ля Рошель. Хотя и присутствовал лишь в качестве безгласного наблюдателя-очевидца. Завсегдатаи почти что не знали звука моего голоса.

 

Подготовляя приезд в Париж немецкого художника Макса Эрнста, Тзара устроил его выставку в книжной лавке «Au Sans Pareil».

 

Он меня просил явиться такого-то числа и часа в такое-то место.

 

Шла развеска картин Эрнста.

 

Присутствовали лишь: Андре Бретон, Филипп Супо, Банжмен Пере, Жак Риго и я.

 

Бретон, пришедший пешком из Латинского квартала к Этуали, т.е. миновавший десятки булочных, попросил хозяина книжной лавки, причастного к искусствам, принести ему круассан.

 

Тот не очень растерялся и быстро принес всем по булке.

 

Такова традиция отношений между мастером и подмастерьем.

 

Нас шесть человек (хозяин, в том числе) сняли для печати.

 

Через некоторое время была организована выставка дадаистического антиискусства в галерее при театре Comedie des Champs-Elysées и, конечно, антилитературное выступление.

 

Я выставил «Сальпенжитную Деву Марию», составив ее из единственной сделанной за всю жизнь маленькой деревянной футуристической скульптуры «Танец», повесив на нее и вокруг нее – воротнички и галстуки.

 

Высоко, по всему карнизу, расклеили бумажную ленту с выкриками и изречениями.

 

Я написал по-русски: «Я здесь».

 

Одним из номеров вечера было выступление приведенного Тристаном Тзара бродячего починщика фаянсовой посуды, провизжавшего на дудочке профессиональную песенку.

 

Другим – мой приятель, русский поэт и танцор Валентин Яковлевич Парнах, лежа на столе, дергаясь и подскакивая, протанцевал под музыку.

 

Третьим – четыре-пять участников, руководимых Френкелем, прошли гуськом между публикой и торжественно получили от автора – по спичке.

 

Я счел нужным принять в этом участие и пристроился к ним в затылок, но мне было сказано шопотом, чтобы я их покинул, и я прошел за сцену.

 

Коридор, ведший в зал, был увешан дадаистическими журнальчиками, выпущенными почти исключительно – Тзара.

 

Я вошел туда «во время представления».

 

Один из примыкавших к движению, тот самый, который так добросовестно расплачивался при карточной игре – срывал журналы, крича «boche!».

 

Не помню, как познакомился я с Марселем Дюшаном, нигде не бывавшем. Он относился ко мне – доброжелательно.

 

Но вот, и еще раз, мне было сказано Тристаном Тзара – явиться в зал общества Societe Savante.

 

На русских собраниях, часто происходивших в этом помещении, я торговал (безуспешно) эмигрантскими книгами.

 

Сторожа удивились моей принадлежности к «этим господам».

 

Предстоял «Суд над Барресом». Участники надели белые больничные халаты и черные четырехугольные шапочки.

 

Мне была поручена роль вызывающего свидетелей. Пикабиа сидел в публике.

 

Председатель, Андрэ Бретон, обращался ко мне, чтобы я вызвал свидетеля… к примеру – монсиньор Жузеппе Унгаретти. Я подходил к двери, выходящей в зал, и выкрикивал – «синьор Джузеппе Унгаретти» или «приведите Немецкого Неизвестного Солдата», и я выкрикивал «der Unbekannte Soldat» (этот универсализм казался французской публике дадаистическим).

 

Андрэ Жид, собиравший в то время материал для романа «Les Faux Monnayeurs» («Фальшивомонетчики») и, кажется, присутствовавший на суде, назвал журнальчик своих молодых героев «Fer á repasser» («Утюг»), заимствовав его у одного из моих рисунков поэмы «Foule immobile».

 

Я не люблю рисовать, но Тзара попросил иллюстрировать его поэму «Coeur á gaz» («Газодвижимое сердце»), и я вручил ему 7 или 8.

 

Но, несомненно, рисунки Макса Эрнста – были лучше.

 

Постепенно у Тзара накопилось несколько моих рисунков и картин, которые он намеревался устраивать в журнальчики разных стран. (С тех пор они все пропали).

 

Он, полководец дадаистического воинства, конечно, не стеснялся строить свою ницшеанскую карьеру «на живых трупах».

 

Из труда Мишеля Сануйе «Dadaësnu à Paris», вышедшего в 1965 г., я узнал, что Тзара выпускал листовки, подписанные моим именем, переиздал «Foule immobile» в 25 экземплярах и проставлял, по мере надобности, мою фамилию.

 

Все это тогда – широко практиковалось.

 

В те времена на Монпарнасе существовало две группы эмигрантских поэтов: «Гатарапак» и «Палата поэтов».

 

Последняя была создана уже упоминавшимся В.Я. Парнахом. В нее входили пять человек – основатель, Г.С. Евангулов, А.С. Гингер, М. Талов и я.

 

Процветала беженская традиция – устраивать бенефисы.

 

Я назвал свой – «Дада-лир-кан» (лиризм, чириканье на дадаистический лад) и попросил дадаистов принять участие.

 

К вечеру я составил брошюру о дадаизме, напечатанную уже после – в Германии в количестве 1500 или 2000 экземпляров, намереваясь взять ее в Россию. Но из-за падения марки не мог выкупить, успев «вынуть» из типографии лишь небольшое количество экземпляров (у меня нет ни одного, чтобы переиздать).

 

Некоторые дада читали свои произведения, в том числе и Поль Элюар, продекламировавший свое – и в «здравом, и в перевернутом смысле.

 

Только что появившийся из Нью-Йорка американский дадаист, кажется, Никольсон – прочитал несколько немецких стихотворений скульптора Ганса Арпа. Слушатели сочли благоразумным выразить протест – слабым мычанием. Через несколько недель, приблизительно все присутствовавшие, оказались в Берлине.

 

Наконец, в 1921 г. я начал приводить в исполнение желание – вернуться в Россию и приехал в Берлин, но прожив 14 месяцев, повинуясь инстинкту, вернулся в Париж.

 

Дадаизм за это время выдохся.

 

Пикабиа и Тзара – исчерпали себя, потеряли боеспособность.

 

На престол вновь созданного сюрреализма воссел А. Бретон, наградив всех сподвижников красными билетами.

 

Поэтому со всеми бывшими друзьями я отношения – не возобновил.

 

Мне стало достаточно и личной дисциплины. С дадаизмом я соприкоснулся – лишь по молодости лет.

 

P.S. Несколько моих рисунков было воспроизведено в Manomètre и Merz.

 

Ни один мой текст – опубликован не был. И лишь однажды Тзара заявил мне в Ля Сарта, что он собирал материал для сборника дадаистической поэзии. Но срок приема истек вчера.

 

По наивности, вернувшись домой, я послал ему что-то – пневматичкой.

 

Опубликовано в журн. "Воздушные пути". Нью-Йорк. № 5. 1967.

ВСЕГО В КОРЗИНЕ: 0

ПОКУПКА НА СУММУ: 0 РУБ.

В издательстве Grundrisse вышли две автобиографические книги авангардных художников – Алексея Грищенко и Натальи Касаткиной

img

Пётр Смирнов

Будуинские холмы: Полная версия книги стихов и другие тексты 1980–1990-х годов / Подг. текстов А. Ерёменко, сост. и коммент. С. Кудрявцева

2019

Гилея (Real Hylaea)

img

Алексей Грищенко

Мои годы в Царьграде. 1919−1920−1921: Дневник художника / Научн. ред., вступ. ст., пер. с фр. В. Полякова, пер. с укр. М. Рашковецкого, коммент. и примеч. С. Кудрявцева и В. Полякова

2020

Grundrisse