Ханс Рихтер. Артюр Краван, саможертва

 

Я хотя и не присутствовал на мероприятиях дада ни в Нью-Йорке, ни в Париже, но имел частые контакты со многими дадаистами. Что касается фактов и дат, тут мне приходится полагаться на публикации, которые я смог проверить и сопоставить между собой.

 

В личности писателя и боксёра-любителя Артюра Кравана все разговоры об анти-искусстве приобретают совершенно новый поворот.

 

Он издавал в 1912 г. а Париже журнал «Maintenant», в котором утончённейшим образом обливал грязью всё, что признавалось хорошим и дорогим, в первую очередь своего друга Роберта Делоне. Краван вызывал восхищение, поскольку он действительно разрывал все швы буржуазного существования. Он всерьёз относился к анархическим обещаниям литературы. Хвастался превосходным налётом на один швейцарский ювелирный магазин, путешествовал с фальшивыми паспортами посреди войны вдоль и поперёк Европы, США, Канады и Мексики.

 

7 марта 1914 г. Артюр Краван дал в своём журнале «Maintenant» такие характеристики самому себе, что они больше походили на объявление о розыске преступника: «Авантюрист – тихоокеанский матрос – погонщик мулов – сборщик апельсинов в Калифорнии – заклинатель змей – отельный вор – племянник Оскара Уайльда – лесоруб – бывший чемпион по боксу – внук канцлера английской королевы – шофёр в Берлине – и т.д.»

 

В этом перечислении правда перемешана с выдумкой, которая могла быть как правдой, так и неправдой!?

 

Поскольку он нападал на весь мир и безоглядно наносил во все стороны большие обиды – как кто-нибудь другой угощает конфетами, и всё это с элегантностью, однажды утром он проснулся монстром-любимцем Парижа, т.е. всех тех, кто сам мечтал бы высказать свои частные претензии так же элегантно, прямо и бесстыдно.

 

23 апреля 1916 г. он вызвал на поединок чемпиона мира, тяжеловеса, негра Джека Джонсона в Мадриде (правда, был нокаутирован в первом же раунде). Он почти полностью успел раздеться перед приглашённой публикой, состоящей из дам высшего общества, которые с любопытством явились послушать его доклад, прежде чем полиция успела защёлкнуть на его запястьях наручники. Он ругал, чаще всего напившись, прессу и публику – как незнакомых, так и друзей – не зная меры, однако очень талантливо. В конце концов, он пустился в плавание один на маленькой лодке из Мексики в Карибское море, которое кишело акулами. После этого его больше никто не видел. Его жена, поэтесса и художница Мина Лой, которая как раз родила ему дочь, тщетно ждала его в Буэнос-Айресе, где они хотели встретиться. Когда он не появился, она искала его во всех самых гиблых тюрьмах Центральной Америки. Но так и не нашлось никаких его следов.

 

Тот тезис, что искусство излишне и мертво и есть ничто иное как выражение сгнившего общества и что живое действие личности должно заменить собой искусство, сделал Кравана достойным восхищения примером для молодёжи: сама жизнь как художественное приключение! Такое высказывалось и до времён дада. Но героизация этого анархического существования сделала его образцом определённой духовной «элиты».

 

По праву или нет, но в книгах о дада Кравана чествовали и честили как «предтечу» дадаизма. Я упоминаю его здесь, поскольку его короткий жизненный путь – как деятеля искусства, так и человека – показывает, до каких пределов можно дойти, двигаясь дорогой дада: до окончательной нулевой отметки, самоубийства.

 

Провокативность его характера, когда он был пьян (трезвым он, по свидетельству Габриэль Бюффе, был очень мил и дружелюбен), служила, по дада, в качестве рекомендации и ценилась, судя по всему, выше, чем его одарённость как поэта и критика. Он жил спонтанно, исходя из мгновения. Будучи атлетом, он не ведал страха и шёл напролом, не задумываясь о последствиях. Поскольку он следовал своей природе по-настоящему, без малейшего торможения, и по-настоящему расплатился жизнью, он стал самым нигилистским героем в то время, которое уже давно было охвачено тенденциями нигилизма.

 

Тем же путём бравады со всеми вытекающими следствиями шёл, в конечном счёте, и Пикабиа! Для него также – по крайней мере, в области искусства – главным было абсолютное разрушение. Тем не менее, именно в своей борьбе за анти-искусство он то и дело производил на свет ошеломляющие произведения искусства – в портретах из шпилек, профилях из шнуров, лицах из пуговиц, картинах из перьев, которые гораздо больше свидетельствовали о его одарённости, чем о его презрении к искусству. Откуда бы ему знать, что в то же время в Швеции, в Германии, в России вдруг стали применяться совершенно новые материалы – из протеста против масляных красок, – и с каждым из которых художники вырабатывали свой стиль? Что у Швиттерса становилось лирикой, у Арпа юмором и танцем, то у Пикабиа выражалось в одухотворённой проницательности. 

 

Правда, он тоже вёл, как и Краван, сравнительно авантюрную жизнь, но он был богат и через родственников своей жены имел сенаторскую протекцию, так что ему всё сходило с рук. Его ирония, его безграничная агрессивность, его абсолютная непочтительность – даже по отношению к друзьям – были такими страстными, будто он хотел послать вызов всему миру, быть к нему несправедливым и, наконец, лишить его смысла и шкалы ценностей!? Как будто в глубине его натуры всё-таки ещё теплилась некоторая, пусть и крайне скептическая, надежда на такой смысл «за всем этим»?

 

 

Публикуется по кн.: Рихтер Х. Дада - искусство и антиискусство: Вклад дадаистов в искусство XX века / Пер. с нем. Т. Набатниковой. М.: Гилея, 2014. 

ВСЕГО В КОРЗИНЕ: 0

ПОКУПКА НА СУММУ: 0 РУБ.

В последний месяц лета раскрываем информацию о наших планах

img

Братья Гордины

Анархия в мечте: Публикации 1917–1919 годов и статья Леонида Геллера «Анархизм, модернизм, авангард, революция. О братьях Гординых» / Сост., подг. текстов и коммент. С. Кудрявцева

2019

Гилея (Real Hylaea)

img

Ги Дебор

Ситуационисты и новые формы действия в политике и искусстве: Статьи и декларации 1952–1985 / Сост., коммент. и примеч. С. Михайленко; пер. с фр. С. Михайленко и Т. Петухова

2018

Гилея