Егор Радов. Наша цель - Нижнеянск

 

Мандустриальный очерк

 

 

§ Мандустра есть сущность процесса превращения акциденции в субстанцию, если этот процесс происходит.

§ Мир эстетически прекрасен и этически отвратителен. Мандустра присутствует в нравственности, как ее внутренняя красота и логика; как свет из рая, где еще неизвестно добро и зло.

      (Из «Трактата о мандустре» Антонины Коваленко, персонажа романа «Змеесос» Егора Радова).

 

 

Что вижу, то пишу. Что не вижу, то придумываю. Что придумываю, то люблю. Что люблю, того не понимаю. Чего не понимаю, то – есть мой путь. Мой путь есть Якутск – Лена – Быков мыс – море Лаптевых – Нижнеянск – Куйга – Якутск. Мой путь есть один из моих путей. Мой путь происходит на кораблях «15-й Сибирский», «Ленанефть» и «СК». Меня не интересуют проблемы, которые понятны, меня интересует окружающее, которое приятно. И мой друг Софрон Осипов насмешливо улыбается, глядя на меня.

 

Лесотундра – это прыщавый гадкий подросток с признаками первого оволосения на лице; и она вдруг прекращается, вырождаясь, и оборачивается голой разноцветной тундрой – прекрасным ребенком, в котором нет еще дисгармонии между сутью и конкретными ее следствиями, и который за один миг может сменить надутую серую мрачность своего настроения на вдруг вспыхнувший огонь счастья в глазах и затем перейти в непонятную непреодолимую угрюмость, затаившую иные перемены и возможности; впрочем, если двигаться к смерти, или на юг, то лесотундра – это прыщавый гадкий подросток с признаками первого оволосения на лице; и она вдруг превращается, матерея, деревенея и густея, и оборачивается молодой бесшабашной тайгой, которая путана, неприхотлива и буйна, словно сердце молодого человека, воплощающего собой мускулистость, радость и серьезную любовь, устремленную к югу спелых плодов и зноя. Но мы плыли именно на север – к рождению, а потом – вдоль магической линии, по морю; и лишь затем – на юг. Лена, море, Яна стали некоей изначальной триадой для нас; Лена была подружкой Яны, а море было их домом, или Яна была дочерью Лены, а море было ее мечтой об отце, или Лена была сестрой Яны, а море было их родной кровью. Так или иначе, они существуют.

 

О, как прекрасно море Лаптевых!

 

Я стою в рубке корабля на Быковом мысу, где бункируются другие корабли, и передо мной лежит жирная нельма. Внизу семейство этого корабля смотрит еле работающий черно-белый телевизор, и смазанный комиссар Каттани внутри него пытается любить женщину, издавая электрический треск и распадаясь в особенно нежный момент на какие-то косые полосы. Софрон Осипов насмешливо улыбается, глядя на меня.

 

– Ну и что? – говорит капитан Павловский, работающий здесь, выставляя вперед свою босую ногу в сандалии. – Что вы будете писать? Вы что, знаете проблемы речников? Или вы знаете проблемы моряков? Или вы думаете, что о них не пишут? Или вы думаете, что этого не печатают? Или вы считаете, что от этого что-то меняется? Или вам кажется, что вам известно, отчего такой бардак, и все суда здесь стоят, и они не укомплектованы, и об этом не думают в порту отправки, и не хватает морпроводников, и нет штурманов дальнего плавания, и нет людей с дипломами капитанов дальнего плавания, и нужно всех подбирать, а работать трудно, оленьего мяса нет, непонятно, куда оно девается, олени есть, а мяса нет, зубы выпадают, пенсии нет, а мой любимый поэт – Шарль Бодлер. Вам нравится Арктика?

 

– Мне нравится стихотворение «Плавание», – говорю я, съедая большой кусок нельмы со сладковатым белым хлебом, который пекут здесь на корабле. – Особенно его конец.

 

– Я не понимаю, зачем вы сюда приехали, – говорит Павловский, указывая рукой на море Лаптевых, которое вокруг. – Вы имеете какую-то цель? Вы знаете, что Шарль Бодлер был моряком? Вы знаете, что это – Север? Вы знаете, что работать в море очень трудно?

 

– Я очень люблю это, – отвечаю я. – Я смотрю на этот туман, на этот мыс, на это устье, на этот мрак, на эту седую глубь, на этот конец суши, на эту тайну вод, и я люблю это. Я люблю ощутить себя здесь, наверху страны, среди выродившихся лиственниц, жирных нельм, оленей, потерявших собственное мясо, удачливых капитанов в комфортабельных рубках, вежливых матросов в тапочках, говорящих «приятного аппетита», возможностей увидеть моржа, мечтая о каком-то северном абсолюте; среди ужасной безлюдной ночи на носу корабля, рассекающего стылые черные воды реки, устремленной вверх, как и я, когда хочется быть простой корягой во тьме лесотундрового кривого леса, и содрогаешься от одного представления, что это в самом деле может быть так. Я люблю поверхностный взгляд на окружающее, потому что он воспринимает ее впервые. Я люблю Арктику, мне хочется подсмотреть ее в щелку из Африки и представить, что я нахожусь там. Сейчас я смотрю на этот морской туман, и я счастлив, потому что это случилось.

 

– Но вы будете что-нибудь писать? – недовольно сказал Павловский, наливая себе чай. – Вы будете писать какую-нибудь фигню про жизнь и работу моряков, речников? Обычно все пишут про это, ничего не понимая в этом.

 

– Нет! – воскликнул я, поймав взгляд Софрона. –Я пишу о том, чего не было.

 

– Прекрасно, – сказал Павловский, удовлетворившись.

 

На этом все кончилось, и мы оказались в море на восхитительном танкере «Ленанефть». После горячего душа было приятно выйти наружу. Чайка, застыв в воздухе на момент, съезжала затем по ветру, словно ребенок по ледяной горке, и вновь оказывалась наверху, как будто одна из люлек в Колесе Обозрения. Чайка была чайкой, море было морем, остальное было неважно. Волны были янтарно-медовыми, поверхность воды испещряли белые пенные полоски, устремленные вдаль. Слева был Северный полюс, и оттуда исходил розовый свет. Здесь был Аид, и хотелось броситься вглубь, чтобы что-то узнать. Мы бежали по кораблю против ветра и нигде не видели льда. Наконец где-то вдали показалась одна льдина. Чайка висела над кораблем.

 

– Чайка, – я сказал.

 

Пестрая птица летела над кораблем, не понимая, что все это означает. Она вылетела из леса и долетела до моря. Она летела над волнами и свихивалась. Она садилась на корабль, чтобы отдохнуть, и потом снова устремлялась вперед, желая найти хоть что-то, но не было ничего, кроме моря.

 

– О, как прекрасно море Лаптевых! – я сказал.

 

Море было повсюду. Чайка летала туда-сюда. Ветер был. Было все. Было море. Была чайка. Был я. Был ветер. Море, ветер, чайка, птица. Море. Ветер. Чайка. Птица. Софрон. Море. Я. Птица. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море. Я. Море Лаптевых. Я.

 

После этого длительного, долгого, отважного путешествия, на протяжении которого мы провели огромное количество времени в двух каютах, размышляя о своей бывшей любовной жизни и сравнивая Умберто Эко с собственным творчеством, мы, наконец, сошли на отвратительный, искореженный человеческой промышленностью берег, который был грязным, неприветливым и тоскливым, и назывался «Нижнеянск». Забегая вперед, можно сказать несколько слов о реке «Яна», которая была посещена нами позже на борту теплохода, именуемого «СК». Путешественника, отправляющегося из Нижнеянска вверх по Яне, прежде всего поражает приятное несоответствие омерзительной клоачности заполярного поселка простой суровой красоте природы здешней лесотундры, которая сменяет тундру, по которой течет восхитительная река Яна, извиваясь, словно питон, ползущий в джунглях. Абсолютное безлюдие этих поразительных мест, контрастирующее с обилием человеческих отбросов на улицах Нижнеянска, рождает философские раздумья или вообще о месте человека в нашем подлунном мире, или о нашей советской власти, или о том, что неразумное в принципе лучше разумного, или о том, что хорошо, что ты сейчас здесь, а не там, где был до этого.

 

Мы же, однако, были именно там в этот момент. Мы шли по теплотрассам Нижнеянска, внизу плавала всякая дрянь, ходили коровы, валялись любые предметы и железки, и везде стояли домики с лозунгами эпохи застоя, которые со всем этим абсолютно гармонировали.

 

– Нижнеянск – это в определении Семичастного Пастернак, который нагадил там, где ел, – сказал я.

 

Софрон Осипов громко выражал свое возмущение. Он был якутом и патриотом; на море Лаптевых он громко радовался, вдохновенно смотрел вперед против ветра, а тут он сник, разозлился и ругал все окружающее, как настоящий заезжий критикан. Я был с ним не согласен.

 

Я любил этот Нижнеянск и жалел людей, которые в нем живут. Мне нравился именно этот Нижнеянск, именно этот грязный Нижнеянск с бассейном «Умка». Мне кажется, что если его прочистить, это уже будет не Нижнеянск. Я не знаю, что это такое будет. Возможно, это будет новый чудесный поселок и порт на реке Яна. Но тогда этот – грязный, дерьмовый Нижнеянск моих воспоминаний перестанет существовать; умрет, словно никому не нужный подзаборный старик. Но ведь он человек! Я говорил себе: «Это здесь, это Нижнеянск», вспоминая Пруста: «Это здесь, это Бальбек». Я хотел ощутить суть Нижнеянска. Мне хотелось, чтобы здесь выросла пальма. И еще я хотел уехать и потом вспоминать Нижнеянск.

 

– Вот и все, – сказал я, – это и была наша цель. Нижнеянск был лучшим учителем для меня. Встретишь Нижнеянск – полюби Нижнеянск. Ибо разве любят за что-то?

 

И поэтому нет смысла продолжать. Софрон напишет это по-другому. А я стою здесь, умиротворенный, и люблю эту теплотрассу, как мост в иной мир.

 

Нужно путешествовать ради путешествий, нужно писать ради писания, нужно жить ради жизни, нужно любить ради любви.

 

Публикуется по тексту журнала «Полярная звезда». Якутск. 1990. № 2 (март–апрель). С. 84–86. Материалы этого номера были подготовлены общественной молодежной редакцией. В следующем, майско-июньском номере Егор опубликовал «Ёлку у Ивановых» А.И. Введенского со своим предисловием (это была первая публикация пьесы в СССР).

ВСЕГО В КОРЗИНЕ: 0

ПОКУПКА НА СУММУ: 0 РУБ.

В издательстве Grundrisse вышли две автобиографические книги авангардных художников – Алексея Грищенко и Натальи Касаткиной

img

Братья Гордины

Анархия в мечте: Публикации 1917–1919 годов и статья Леонида Геллера «Анархизм, модернизм, авангард, революция. О братьях Гординых» / Сост., подг. текстов и коммент. С. Кудрявцева

2019

Гилея (Real Hylaea)

img

Амелия Джонс

Иррациональный модернизм: Неврастеническая история нью-йоркского дада / Пер. с англ. С. Дубина и М. Лепиловой

2019

Гилея