Дм. Пименов. Бог Патриархов и Борис Поплавский

 

 

1. Почему такое сочетание (о названии)? Потому что ни того, ни другого я не понимаю. Точнее, немного понимаю, Бог Патриархов — это Бог Авраама, Исаака и Иакова, а Борис Поплавский — это поэзия. Имена Авраам, Исаак, Иаков, Бог — персонажи Ветхого Завета, поэзия — слово из круга слов, объединенных словом «культура».

 

2. Ветхий Завет (как, впрочем, и Новый) залапан фашистскими церквами всех мастей. Культура, и поэзия в частности, принадлежит «профессорам» и узкой мещанской прослойке, которая этих «профессоров» уважает.

 

3. Ну, а более глубокая связь (опять о названии)? Борис Поплавский в одном из писем своему соратнику Ильязду пишет приблизительно следующее: «да, я христианин, как бы вы это ни осуждали»; я тоже очень резко осуждаю христианство (и вообще, все мое предисловие сверхсубъективно, в пику обычной псевдообъективности предисловий), но очень уважаю Бориса Поплавского, потому что здесь я имею дело совсем с другим Богом Патриархов. Здесь не тот Бог, который хранил царя во время усердного исполнения гимна Российской Империи, а Бог, который «Бооогос Госия богосует», здесь не фашистско-старушечий «Отче наш», а «Отца ли я? Отчаливало море». Но почему же именно Патриархов, да потому что Библейские Патриархи — настоящие дадаисты, древний архетип дадаизма, если хотите!

 

4. Поэзия — полная ерунда, во всех смыслах, любая. Например, хорошая — она ерунда, потому что очень мало меняет объективный мир, — это в одном смысле, а в еще одном смысле — ерунда, потому что больше всего о ней говорят гады и уроды (см. п. 2). А Борис Поплавский — он о том и пишет: «поэтов не больше Не больше чем мух на снегу» (к первому смыслу), «Паровозы читают стихи, Разлегшись на траве — на диване» (ко второму смыслу, немного притянуто, но для меня это так).

 

5. Библейские Патриархи — дадаисты, недаром у многих вызывают смущенное недоумение поступки героев Книги Бытия. Они и жен своих подкладывали высшим властям (выдавая их за своих сестер), и братья брата продавали, а этот брат потом над ними хитроумно издевался, и проводили шпионские операции весьма высокого класса. Даже поверхностному взгляду видно, что их Бог сильно отличался от поповского Бога Российской Империи, которую заслуженно презирал Борис Поплавский:

У попа была луна

Он ее убил

Но увидев что она моя жена

Он ее похоронил

. . .

Тогда я дал попу по пупу

Толстому по толстой части

 

6. Борис Поплавский умер, Библейские Патриархи умерли, умер дадаизм (то, что сейчас его продолжает, в лучшем случае прыщавые манекены), но Патриархам было обещано Богом, что их наследников будет больше, чем звезд на очень звездном небе, обещано в тот момент, когда им не принадлежало на той земле, где они стояли, даже площади стопы ног. Так и дадаизм: рай вернется на землю, когда авангард станет нормой жизни — канарейки в клетках, евроремонт, визитные карточки и аккуратные собрания сочинений на дорогих-модных книжных полках уступят свое место авангардному искусству, корень силы которого — дадаизм, генеральный русский атташе в котором — Борис Поплавский. А поэзия (я подразумеваю хорошую — дадаизм), пока она есть сейчас, — полная ерунда (см. п. 4), ей не принадлежит ничего.

 

7. Возвращаясь к пункту 1, — а ведь я ничего не понимаю. Ну, Поплавский, ну, похоже на обэриутов, европейских дадаистов и сюрреалистов, обо всем таком уже наговорена куча ... профессорами. Ну, необычный взгляд на Бога — затаскано до дыр. Можно поговорить с претензией на оригинальность о том, что Поплавский очень интересен своим мифом (т.е. жизненной историей). Русский Проклятый поэт (как французские «проклятые» XIX века), эмиграция, смерть буквально от голода, для русской культуры персонаж уникальный-непривычный. Сказать это — значит сказать три процента, не более. А Бог? Когда говоришь о том, чего не понимаешь, без него не обойтись.

 

8. Рекламные слоганы для поэзии Бориса Поплавского:

 а) Борис Поплавский перепродал продажную честь русской эмиграции! 

 б) Поплавский — дада-поплывунчик русской культуры (подобно ужасной послереволюционной банде «попрыгунчиков»)!

 в) Книгу Поплавского почитать, как баланс русской культуры пересчитать!

 г) Борис Поплавский — дада-очки словесности российской на нос! 

д) Борис Поплавский — дада-монокль русской культуре в глаз! 

 

9. Отсутствие власти вызывает беспокойство. В стихах Поплавского отсутствует власть чего-то привычного (традиции, понятного авангарда, направления или авторов, в ряду которых эти стихи были бы более понятны, и т.п.), и это беспокоит. Если не снобировать на такое беспокойство, то можно понять, что вот здесь и есть ощущение Бога, каким оно испытывалось Библейскими Патриархами. Посреди достаточно институциализированного в плане религии мира (Египет и Вавилон того времени) эти люди общались с Богом методом полувнятных проб и ошибок, и я уверен, что их язык общения был подобен поэзии Поплавского. Его поэзия, представленная в нашей книге, — воспоминание дофашистской религии при помощи объектной фактуры современного ему мира. Недаром о Бытии Бога ему напоминает «острый угол хорошо построенного дома», а «мокрый след на ковре коридора окончательно уничтожает возможность воскресения плоти». Чувство религиозности до храмов и книг закона — это не протестантский рационализм, а дадаистская поэзия. И в Поплавском, в отличие от большинства текстов дада, остается шаг до полного абсурда-развала, не позволяющий назвать такую поэзию чистой негативностью (по стереотипу, навязанному помесью еще советской культуры и атеистического экзистенциализма), именно такой шаг несет собой весть о позитиве дада-Рая.

 

10. Значит, получается замес религии и поэзии, и старо, и ново, и романтично старо, и романтично ново, и банально старо, и банально ново. Мое предисловие спасается от болота определенности при помощи моего отвращения к поэзии вообще и моего уважения к нефашистской религии. При чтении стихов Поплавского у меня удачно получается вычитать из них поэзию в традиционном понимании этого слова и к полученному остатку прибавлять то, что остается от религии при вычитании из нее фашизма. Возвращаясь к пункту 7, можно отметить, что на стихах Поплавского вышеописанная процедура проводится значительно ярче, чем на перечисленных там явлениях (уже оккупированных культурой — «профессорами»). Например, при восприятии текстов западного дада и сюрреализма мне не хватает почвы для крепкого стояния ног во время операций вычитания и сложения, почвы, которую я имею в виде происхождения Бориса Поплавского из недр Российской Православной Империи, причем захваченной им в период его юности и ее старческого маразма. В случае обэриутов любой повод к арифметике в неподготовленном сознании перекрывается явлением их группы как таковой. Подробнее: когда А. Введенский говорит: «Меня всегда интересовали только три вещи: время, смерть и Бог», то, в первую очередь, как бы говорит вся группа: «Одного из нас интересуют три вещи...», уже потом поэзия, религия и то, что от них остается. А когда Поплавский говорит, к примеру: «Нет, я являю вечную влагу», то на первом плане сразу без посредников: поэзия (в случае этой строки не самая удачная), религия (вода до сотворения мира), архаичная сексуальность и все что угодно, но сразу. Так что «профессорам» поймать мою арифметику на приписках никак не удастся. 

 

11. Имеем стихотворение перед глазами и переводим его в ум. К целой книжке стихов имеем еще предисловие. И каким образом мне бы хотелось читать стихи, такой же структуры я делаю предисловие. Читая стих, который не понимаешь, но радуешься ему, прочитываешь его только один раз. Даже если перечитываешь не раз и не два. Каждое чтение — это один раз, не более. Радости от непонимания не хватает на параллельно-одновременное прочтение много раз. Понятнее: идеальное чтение стихов — один раз, но по возможности бесконечно, стих должен разложиться на модули (пункты в значении «точка»), непрерывно и бесконечно отсылающие друг к другу, не перечитывание одной фразы, а неимоверное количество приказов от каждой фразы: «Перечитай фразу такую-то!» Нечто подобное, с необходимой для иллюстрации непонимания степенью невнятицы, я отражаю в структуре предисловия, иногда в ущерб стилю, что само по себе переносит тезис об отсутствии самостоятельной эстетической ценности (проще говоря, Красоты) модулей-пунктов, на которые разлагается стихотворение.

 

12. Я могу попытаться сам себе возразить: «Бог Бориса Поплавского — не какой-то Другой, а Бог Российской Империи в эмиграции, оборванный, доведенный до безумия, с апломбом, переходящим границы обычной божественной рациональности». И сам подавлю свое возражение одним словом: «самостоятельность»! Поплавского ведет не поиск нового места для старого, как Гайто Газданова, например, а желание самостоятельных информационно-религиозных связей с миром, перенаселенным интеллектуальными, официальными и предметными идолами. Чувство, не позволявшее Библейским Патриархам молиться на капищах тех племен, по землям которых они проходили, — то же чувство вело Бориса Поплавского в библиотеки для самостоятельных занятий классической философией на голодный (буквально-физиологически) желудок. То же чувство, используя как повод желание остепениться, уводило Поплавского из круга его соратников (Ильязд) в чуждую ему среду основной эмигрантской культурной массы. Да, повторюсь, желание остепениться — не более чем повод для чувства самостоятельности, и поздние «будто бы» традиционные стихи поэта не пакт о капитуляции, а шпионская хитрость Библейского Патриарха, с Богом за пазухой отстаивающего свою «самостоятельность». Некая бросающаяся в первый взгляд безнравственность героев Книги Бытия — показатель религии, которая «стоит сама», не опираясь на институцию, и диктует не мораль, а дада (возврат к пункту 5).

 

13. Малозамечаемый Рай дада находится в его принципиальном отличии от постмодернистской игры, которая переписывает мир после того, как его прочтет, а дадаизм пишет новый мир до прочтения существующего. Позитив такого подхода несет в себе сверхэнергию, поскольку не имеет страха: «Я так много прочел, во мне нет больше места», нет нигилизма, нет и пессимизма. Точнее, нигилизм есть, но уже уверенный Нигилизм нового-рожденного, а не трусливо-несуразный, напуганный ядом уже потребленного. Именно так, но со знаком «плюс» — предисловие к стихам Поплавского, я их пишу, перед тем как прочту. И его отсутствие (поэта) в предисловии — его же и счастье, потому что «Тем только счастье, кто призрак сам», и не призрак после смерти, а призрак до рождения. В постмодернизме цитаты после, а в дада — до.

 

14. Борис Поплавский родился в 1903 году, умер в 1935-м, он в Раю. В своих стихах его нет — стихи не поэт, тем более я их не понимаю, он в Раю. В предисловии к стихам его нет, он призрак из Рая. К банальному вопросу: «Откуда берутся поэты?» — добавляем: «Когда они берутся?» Дада-Рай пугает ответом: «Ты знаешь много И Богу страшен», настоящему Богу, у которого нет церквей и есть чего бояться, Богу Патриархов. А Поплавский на своем любимом во многих стихах аэростате «самостоятельно» стоит в воздухе-аэро и говорит не про себя, но вслух и про человека вообще: «И сходит человек в часы Из вечности то есть из рая». 

 

15. Жизнь Поплавского сама по себе текст дадаиста, частично отраженный в его романах «Аполлон Безобразов», «Домой с небес» и другой прозе... Допустим, читатель предисловия не был читателем того или другого варианта жизни поэта — ему же лучше. Дада, тем более русское, нельзя понять, необходимо, тужась изо всех сил, попытаться представить-вообразить, что за ним стоит. Что стоит за тем, чего мы не понимаем? Возможно, сам Бог Патриархов. Если читатель предисловия совсем не знаком с Борисом Поплавским, то в момент чтения этих слов он максимально близок к ситуации МОЕГО чтения стихов поэта.

 

16. В религии институциализированной (фашистской) человек обязан видеть и видит команду, регистрацию и объективированную память. Другое дело Бог Патриархов — двойник субъективный человека спящего и потому неподвластного морали, строгой регистрации и какой-либо памяти, кроме сочинительства прошедших снов. Нравственность примазалась к отношениям человека и Бога при помощи смазки общественных отношений, и все — ноль, человек стал «Другим» напротив Бога. А в поэзии нашего друга все возвращается на свои места, как обычно через нее, поэзию то есть, Бог говорит: «Спит двойник очарованный царь человек». И потому не просто «нет» морали и приличиям, а сквозь нарушение этикета поиск будто бы банального, но сверхважного Нового: «Встречая знакомого, не отвечать на поклон и проходить мимо, упорно, внимательно смотря в его глаза, узнавая их впервые», добавим сюда еще один из «самых храбрых поступков»: «Показывать на улице детородный член», и назовем это Авангардным хамством, сразу же вспомнив героя книги Бытия Хама, сына Ноя, тайного дадаиста, тайного, потому что о нем очень мало там написано. Еще один самый храбрый поступок: «Ничего не писать». О третьем храбром поступке вы узнаете от самого Поплавского.

 

17. Борис Поплавский очень любил Жюля Верна, они с Ильяздом даже устраивали бал в его честь. Одно из стихотворений (читатель! угадай, какое?) вообще легко-дадаистский поэтический пересказ Вселенной фантаста. А что если все стихи нашего друга есть поэтические манифесты виртуальных фантастических романов, ненаписанных в XIX и начале XX века? Не написанных по тем же причинам, которые не довели Поплавского до успеха, то есть Рая при жизни (Рая, потому что он не стал реальным). Сколько стихов — столько и ненаписанных романов, столько же и авторов, не ставших «писателями». Из такой массы только один на виду — наш друг, и, к «сожалению», поэт, не «писатель».

 

18. В одной французской пьесе есть монолог героя, катящего перед собой обруч от бочки и бесконечно повторяющего: «Убивай, воруй, люби, лжесвидетельствуй» — вот вам анти-Декалог и антискрижаль Закона. А возвращаясь к пункту 10, повторю: Поплавский произошел из Православной Империи, из государства, которое еще сохраняло уже к тому времени забытую в Европе сакрализацию Власти и образа своей жизни. Настоящая поэзия на русских корнях — это не отрицание обывательского мирка, а освобождение Бога из застенков сакральной Власти. В той же пьесе один из героев, сидя на сцене, оценивает и пересчитывает драгоценности на дамах в зале, а Поплавский, обращаясь к подобным себе, говорит: «Вы цена мира, то, чего Бог не смог избежать», — сравните с обращениями Апостола Павла к адресатам его посланий, вы получите не «Анти», а «Сверх». Почувствуйте, но не разницу, а разность (в арифметическом смысле), равную — чему? Богу Патриархов. 

 

19. Постепенно в течение пунктов предисловия я перестал называть героя речи по имени, фамилии и роду занятий, а перешел к обращению «наш друг». Уверенно надеюсь на степень погружения читателя в текст, которая позволит ему присвоить такое панибратство. У книги, которую вы читаете, два хозяина: вы и ваш друг. Гарант вашей дружбы и арбитр споров о собственности — Бог Патриархов. Будьте дадаистом, украдите книгу у другого дадаиста, я так и сделал, написав предисловие.

 

20. Среда эмиграции, среда русского языка, на котором писал наш друг, выдавливала дада, сама смерть Поплавского — осадок этого выдавливания. А с другой стороны, была интернациональная, но малорусская популяция парижских авангардистов. Поэт знал чужой язык, и это не по-дадаистски, и это единственное, чему я ЛИЧНО в его жизни завидую. Бог Патриархов — Бог одной из более чем пятидесяти книг Библии. Дадаизм в количественном плане — одно из неимоверного числа направлений искусства XX века, и поэтому его не может быть много, его не может быть достаточно. Поплавский не совсем дадаист, и вы заметите это, читая его стихи. Дада до конца, Бог Патриархов на всю катушку — значит творить в абсолютно чужом мире, говорить на своем языке, имея вокруг язык абсолютно непонятный. Но быть не совсем дадаистом еще труднее, как труднее выживать, чем жить. Поплавский выжил, он не жил, он не мог жить, и потому: я завидую его знанию иностранных языков. Дадаизм есть собирание у всех дадаистов их недадаизма, но и в таком варианте он невозможен — остается зависть без собирания. Как и обычный читатель обычной поэзии завидует поэту, потому что не может так же писать.

 

21. Сталин убил обэриутов, он не мог выделить им нишу в языке Советской империи. Капитализм в альянсе со скелетом Российской Империи убили Поплавского. Альянс не имел своего языка, ему нечего было делить с нашим несчастным другом. Капитал не обладал и не может обладать силой, поддерживающей или уничтожающей жизнь поэта, сила капитала не дороже денег. А скелет России был «бессмертным трупом» рядом со «смертной плотью» поэта. Все вместе, трупный яд и зыбкая почва, тихо умертвили-усосали Поплавского. А европейский дадаизм вообще не умер, он остановил свое время и сделал из него фабрику манекенов себя. Вот еще одно глубокое отличие нашего друга, вдобавок к перечисленным в пункте 10. Следовательно, книга, которую вы будете читать, не принадлежит ничему, что было, а является законной собственностью того, кого нет, не было и не будет — Бога Патриархов.

 

                                                                                                                               Д. Пименов

 

Опубликовано в кн.: Поплавский Б. Дадафония: Неизвестные стихотворения 1924-1927. М.: Гилея, 1999. 

ВСЕГО В КОРЗИНЕ: 0

ПОКУПКА НА СУММУ: 0 РУБ.

В связи с бунтами и восстаниями в США публикуем на сайте статью Ги Дебора, посвящённую чёрному восстанию в Лос-Анджелесе в 1965 году

img

Рауль Хаусман

По мнению Дадасофа / Сост., хроника и коммент. К. Дудакова-Кашуро; пер. с нем. Т. Набатниковой, М. Кузнецова и К. Дудакова-Кашуро, пер. с фр. М. Лепиловой

2018

Гилея (Real Hylaea)

img

Грейл Маркус

Следы помады: Тайная история XX века / Пер. с англ. А. Умняшова под ред. В. Садовского

2019

Гилея