Исидор Изу. Размышления об Андре Бретоне

 

Его поколение является активно посредственным. Оно не создало никакого Пруста, никакого Бергсона, никакого Валери, никакого Пикассо.

 

По сравнению с тем, которое дало Малларме, Верлена, Рембо, это поколение выглядит прахом, светлячками в траве, абсолютно нищим.

 

И человек, мечтающий о Декарте и тем более о немыслимом до сих пор мраморе, непременно решит, что можно называть их любыми словами и обращаться с ними как попало; при лакеях титанов мы не следим за выражениями. Что можно судить о них непредвзято. Следующая далее беседа поднимается на высоту партнёра, но не более. Мы можем позволить себе в отношении него эту роскошь, оставаясь беспристрастными.

 

Бретон является не заметным, но наиболее заметным среди невидимых. Единственным, к которому можно прикоснуться или с которым можно пообщаться. Тем, с кем стоило бы мимоходом поздороваться. «Темпераментом», прожевавшим и перемоловшим своими челюстями всё, что только можно, а потом изрыгнувшим это феерически пёстрой блевотиной. Наиболее густо перемешанной и самой бодрящей жратвой, какая только бывает в нынешний столь колоритный период французской литературы (разрисованный красками, обесцветившимися до серого).

 

Я позвонил Бретону, когда организовывал мероприятие и необходимо было любыми средствами заполнить зал. Я думал увидеть Бретона после публикации моей второй книги по вопросам чисто политическим; некоторым он казался львом, а другие делали вид, что принимают его за льва. Мы планировали превратить его в приманку для публики, и он разгадал этот замысел, поскольку первыми словами, которые он сказал мне, были: «Я не ходил посмотреть на Вас до сих пор вопреки моему желанию, поскольку боялся послужить рекламным целям». Без сомнений, мы предпочли бы Стена Лорела и Оливера Харди или хотя бы Риту Хейворт (последнюю — главным образом благодаря её ножкам), но поскольку мы не располагаем финансами…

 

Я не был скромен, но он держался в дружелюбной манере, как будто рад познакомиться со мной: «…после столь долгого времени в поисках чего-то нового».

 

Он сохранял эту дружелюбную манеру вплоть до вечера «незабываемой» ссоры.

 

Но обратимся к порядку событий: по телефону я пригласил его прийти на нашу манифестацию.

 

Он сказал: «Да, но сначала я бы хотел встретиться с Вами».

 

Я: «Я приду с друзьями…»

 

Он: «Я бы предпочёл увидеть Вас одного…»

 

Мы встретились в “Rhumerie Martiniquaise”. Он был толстым мсье-мадам (иногда очень мсье и чаще очень мадам). Из него получился бы обрюзглый и комичный висельник (но и из меня, быть может, однажды?..). Он был полон здравомыслия (в хорошем смысле); никакой «театральности», которой я опасался, никакой напыщенности, которую ему приписывают его враги. Он был столь же умным, сколь и его книги, и для меня было таким же удовольствием общаться с ним, как с моими лучшими друзьями.

 

Формулировки, демонстрировавшие его сознательность.

 

— Один из Ваших друзей, леттрист, сказал мне, что Вы хотите меня устранить… Я не понял этого. До сих пор хотели устранить лишь тех, кто был действительно «устранимым».

 

— …Аполлинер более важен, чем я, своими произведениями, но менее важен, я уверен, своей жизнью…

 

(Впрочем, жизнь — это то, что сломало Бретона; в отличие от Малларме, Канта или Спинозы, он не знал, что необходимо учиться быть посредственным, чтобы мочь сотворить вообще какое-либо произведение, и научиться этому хотя бы настолько, насколько требуется, чтобы сотворить это произведение…)

 

— Когда Тцара прибыл в Париж, я полагаю, он обладал этой методичностью, которую Вы ему приписываете во «Введении». Затем в его распоряжении оказался я со своими скромными средствами.

 

Я объяснил ему, насколько меня изумляет, что он принимает леттризм, тогда как его «люди» никогда его не принимали:

 

— Они извращают и предают суть сюрреализма, которая заключается именно в открытии, принятии новых формул.

 

Я ему обрисовал в нескольких фразах мою политическую концепцию, суть нашей будущей ссоры. Когда я в форме, я могу быть достаточно убедительным, основательным, неоспоримым. Он очень быстро понял и почуял важность идеи. Я вкратце очертил ему, почему молодёжь является сейчас новой экономически и социально подчинённой прослойкой, способной сделать революцию после пролетариата. Он сказал мне: «Я не думал о молодёжи. (Если бы он думал, он не был бы троцкистом.) С идеей молодёжи, возможно, мы можем двигаться вместе». Он пришёл на нашу манифестацию; бессвязно бормотал, как обычно; он сам сказал впоследствии: «Манифестации дадаистов и сюрреалистов не проходили иначе. Это время, которое впоследствии добавляется к легенде, преувеличивается и исправляется».

 

После выхода моей второй книги я позвонил ему, и он пригласил меня к себе: именно в тот момент у меня промелькнули первые догадки о возможной ссоре.

 

Во-первых. Когда я ему сказал, что прочёл недавно фразу из Арагона, которая меня растрогала, он рассердился: «Как? Невозможно быть тронутым Арагоном... и т. д. и т. п. Я его больше не читаю... и т. д. и т. п.»*.

 

Впрочем, невозможно обвинить меня в особой любви к Арагону. Но необходимо быть всесторонне развитым и свободным, умеющим различать. Не следует бояться того, что нравится, или того, что вызывает отвращение; не следует быть однояйцевым, задавленным единственной жалкой идеей, ограничивающейся слепым движением по кругу, особенно когда она является механикой, как конкретный тип письма. Я пытался обсудить это, но я был у него, на его собственной территории.

 

Во-вторых. Бретон сказал: «Что касается молодёжи, то я хотел убедить моих друзей отправить письмо в “Combat”. Я объяснил, что особенного есть в этой прослойке; даже жилищный вопрос (sic); мои друзья отвергли мою идею, поскольку после обсуждения на протяжении целого вечера мы так и не смогли прийти к единому мнению».

 

Я знал, что Бретон скопировал и спародировал произведения бесчисленных предшественников, которые помогли ему заполучить необъятное целое, гигантское, обширное и плохо скроенное. Начиная с Аполлинера и двигаясь к Жаку Ваше (помимо нескольких мелких плагиатов из Фрейда и Бергсона, которые он был вынужден покорно признать); я также вспоминаю про Тристана Тцара, которого он весьма дипломатичным образом попользовал и ободрал. Его темперамент расправил чужие паруса, но у него самого никогда не было ни одной собственной идеи. Он был воздухом, которым надувают воздушные шары соседской детворе; чем-то вроде лёгких. Этот матадор и ветеран литературы хотел сделать моё творение соусом, приправой к вареву в его котле. Я был согласен на то, чтобы он барахтался в этом котле среди моих идей, но не раньше, чем я их опубликую. Я знал, что я достаточно одарён, чтобы общаться с ним так же.

 

В завершение я предложил ему объяснить политическую концепцию его друзьям, поскольку мне было необходимо присоединение «сюрреализма» к нашему движению. Использованная ничтожными парижскими журналистами отделов светской хроники, эта «сенсация» могла позволить нам достичь нескольких более конкретных побед. Согласно фразам из его «Лекции в Йеле» он не исключал возможности такого присоединения. Мы назначили встречу в кафе на Place Blanche, где они встречались среди завсегдатаев, кажется, каждую среду вечером.

 

Моя первая бестактность: я опоздал на полчаса. Это сделало его нетерпеливым. Но ещё не яростным. («Как невежливо», — сказал он чуть позже.)

 

Вокруг была его свита из выцветших приличных пожилых женщин, где моллюск Виктор Браунер со своим единственным неподвижным глазом, пилочка для ногтей Андре Бретона, оставил свой влажный, ядовитый и колышущийся след. Он пережёвывал злословия, как колдун, между своими вставными челюстями и дёснами, и я не мог выпустить стрелу в Бретона без того, чтобы он не бросился облаивать врага своего прекрасного хозяина. Я полагаю, что он сильно любит Бретона, потому что обязан ему своей карьерой, своим хлебом насущным. Такова была природа его любви; и потому, будучи иностранцем, я не люблю некоторых иностранцев, которые виляют хвостом и кусаются под покровительством важной персоны; это то, что позволяет им заполучить себе дорогу «в жизни».

 

Мы, наивные, считаем себя «объективными» и изображаем «беспристрастность». Но сколь низким духом банды обладала его маленькая паства с ним, Бретоном, в центре, знающим все стратегические уловки кафе, все ухищрения литературной политики, все старые злобные козни прапорщиков, передающиеся из рук в руки, из уст в уста!

 

По правде говоря, он очень внимательно слушал фрагменты моего выступления и столь удачно связывал их с тем, что он мог бы сказать, что в какой-то момент я встал и прервал свою речь.

 

Уточню, я объяснял мои новые экономические теории. Но этот человек, который не знал ничего о политэкономии, которого никогда не слышали говорящим о Рикардо, Вальрасе, Ле Пле или Шумпетере, качал головой с весьма сведущим видом, как эти старые сплетницы, которые предугадывают все события квартала прежде, чем они случатся.

 

У него были повадки тех старых бонз, которые слушают нас так, как будто «всё уже было сделано», и у которых есть ощущение, что они оказывают нам большую честь, заимствуяу нас плохо усвоенную идею, которую они «лучше» разовьют в следующей публикации.

 

Я встал и отказался продолжать свои объяснения, поскольку дискуссия приняла такой оборот (или, по крайней мере, мне так показалось).

 

В этот момент из Бретона забило фонтаном. Поскольку у него есть опыт старости и весь словарный запас консьержки (и реплики те же), он с лёгкостью меня сделал. Я никогда не сопротивлялся своей консьержке, и она легко сокрушала меня своей скоростью речи, поскольку в подобных ситуациях я долго раскачиваюсь.

 

Он вскричал: «Вас интересует лишь Ваша собственная слава! Вы даже не верите в своих друзей, Вы их используете!»

 

Он осмелился говорить о друзьях, тот, кто был высмеян и оплёван всеми своими, начиная с Супо и Витрака и заканчивая Десносом и Превером, тот, у кого не осталось никого из его прежних друзей, человек, знавший за всё своё существование лишь будд, перед которыми он выгибал шею (например, Аполлинера), и крайне великодушных жополизов, для которых он раздвигал свои булки.

 

Он сказал мне: «Вы карьерист». И я сказал ему: «Это правда». Но я думаю, что являюсь им в том же смысле, в котором им были Ленин, Ницше или Руссо; в том смысле, что я хочу перевернуть мир; а также я хочу достичь установления моей правильной концепции над остальными, ничтожными и незначительными. Тогда как он, Бретон, — это карьерист обратного типа, лицемер и бездарь (как туберкулёзник, плюющий в стакан соседа), который может сегодня добраться лишь до того или иного кафе, “La Place Blanche” или “Les Deux Magots”, но не далее.

 

Он сказал мне (и это показалось ему очень серьёзным): «Вы хотите вербовать рекрутов, я, Бретон, не хочу их вербовать». И он лгал, тот, кто с момента своего прибытия в Париж начинал третий или четвёртый период вербовки в никуда, тот, кто после месяца страданий с помощью несметного количества улыбок, поцелуев рук и воркования (так как он крайне угодлив с дамами) смог наконец собрать самое большее десяток молодых людей, от которых, как всем известно, требуется лишь вести себя спокойно по понедельникам в “Deux Magots” во время сеансов воспевания мсье Бретона.

 

И под конец, исчерпав свои аргументы, он закричал высшее оскорбление: «Без сомнения, Вы примете кюре в качестве адептов!» Мы сказали «да», мы объединим всех, кто пойдёт с нами. И он перешёл на вой, тот, кто каждую неделю пишет бессвязные статьи в журнал кюре “Figaro littéraire”, журнал попов типа Мориака, Клоделя, Таро и т. д.

 

Мне отлично известно, что всё это очень незначительно и очень мелочно, но я предупреждал читателей, что подниму спор на высоту партнёра, но не выше. Я также предупреждал, что речь идёт о посредственном поколении, знавшем столь многое в жизни и столь малое в книгах и творениях. Кто не видит ничего, кроме собственного крошечного пупка, — безумец.

 

Заключение

 

1. Ничему нельзя научиться из спора с человеком, который пишет книжонки. Первый шок от встречи развеялся (шок, вызванный необходимостью интегрировать реальную личность в созданный образ), и он остался лишь мсье, который среди всеми забытых с таким трудом пережёвывает жалкую пищу Андре Бретона.

 

2. Если установить созидание в качестве высшей точки на шкале ценностей, то к находящемуся на уровне высоты данного спора следует относиться без жалости. Надо уметь вырвать из себя назойливый сентиментализм нашего времени по отношению к конкретным персонажам, более или менее «великолепным» и «потрясающим».

 

Необходимо научиться презирать. Наше величие начинается с нашего презрения.

 

3. Наше поколение и каждый из нас определяет меру своей значимости по тем маршрутам, которые он способен пройти самостоятельно, без благожелательных советчиков за спиной**.

 

 

* «Я снова вижу Десноса, объятого манией говорения, и это немое внимание вокруг него, надежда людей, которые вскоре начнут друг друга ненавидеть, на словесное открытие». Вот фраза Арагона. Прочитав её, я подумал, что мы, леттристы, тоже образуем крепкую группу и что, возможно, в один день мы тоже все станем ненавидеть друг друга.

 

** В первый раз он протянул нам руку; в недавнем интервью он уже ввернул коварные аллюзии на нас. Его поколение не способно к «суждению о ценности». Его отношения к людям и к книгам основываются на приступах гнева или апоплексических любовях. Бретон мыслит, как вертихвостка со всеми её прихотями и припадками (см. изменения в отношении к Арто, Батаю и т. д.). Чтобы понять все изменения курса Бретона, необходимо принять во внимание его менструальный цикл.

 

Для меня он прежде всего останется человеком, который укрепил Дада с помощью автоматического письма.

 

Перевод с французского С. Михайленко

 

 

Опубликовано как приложение к кн.: Изу И. Леттризм: Тексты разных лет / Пер. с франц., коммент. и примеч. М. Лепиловой. М.: Гилея, 2015 (серия Real Hylaea).

ВСЕГО В КОРЗИНЕ: 0

ПОКУПКА НА СУММУ: 0 РУБ.

В издательстве Grundrisse вышли две автобиографические книги авангардных художников – Алексея Грищенко и Натальи Касаткиной

img

Алексей Грищенко

Мои годы в Царьграде. 1919−1920−1921: Дневник художника / Научн. ред., вступ. ст., пер. с фр. В. Полякова, пер. с укр. М. Рашковецкого, коммент. и примеч. С. Кудрявцева и В. Полякова

2020

Grundrisse

img

Братья Гордины

Анархия в мечте: Публикации 1917–1919 годов и статья Леонида Геллера «Анархизм, модернизм, авангард, революция. О братьях Гординых» / Сост., подг. текстов и коммент. С. Кудрявцева

2019

Гилея (Real Hylaea)