Робер Деснос. Пикабиа: во весь голос 

 

 

Франсис Пикабиа. Афиша новогоднего ужина в Театре Елисейских полей. Париж. 31 декабря 1924

 

 

Эпоха капитуляций и не думает заканчиваться. Караваны, не дойдя до сказочных Тимбукту и безлюдных Калифорний, поворачивают восвояси и направляются в так называемые цивилизованные (читай: давно известные) страны; те, кто ушёл на запад, не возвращаются с востока, а идут обратно, набив карманы золотом. И все же, время от времени пролетающая над городом тень дает понять: искатель приключений с солнца машет нам рукой.

 

Неужто перестройка мира закончилась? Наш век окончательно расписан по полочкам энциклопедий, а любое упоминание об универсальном человеке встречает неверие приготовишек, не видящих дальше корочки учебника?

 

Важно не знание (цель суетная), а способность познавать, высшая форма разума ― единственная, по правде сказать, не принижающая бесповоротно того, кто ей наделен. 

 

Разум есть всего лишь разумение, а потому он и достоин только придаточной, второстепенной роли. Разум навсегда лишает нас бесценной добродетели ― умения удивляться ― и заражает энтузиазм духом повседневности и классной комнаты, грозя обезобразить его, если только не вмешается иная, на мой взгляд, много превосходящая разум добродетель, как-то: сила любви и поэзии. Присущие исключительно разуму свойства тогда отходят на второй план, где им и место, уступая дорогу страстям, а им уже не пристало чинить препятствия или читать нравоучения.

 

Тот, кто обращается к разуму, и только, неизбежно ограничивает себя областью педагогии и тем самым уподобляется безликой шестеренке, призванной разжевывать глупцам устремления высшего порядка и служить передаточным звеном между толпой и индивидом. Скептицизм, который вызывают подобные попытки, сам по себе способен дискредитировать сложившиеся в последнее время умонастроения, приверженцы которых противопоставляют разум чувствам и в противовес гению выдумали на потребу посредственности дурацкий ярлык: талант. Вам известны бесталанные гении? Этот миф, зародившийся среди третичных (я имею в виду тех мещан, что ― небезосновательно ― уподобляют знание постыдной болезни и по причине “свежести” таких теорий считают себя вправе насмехаться над равными им по глупости ископаемыми первичного и вторичного периодов), являет собой один из самых одиозных признаков современного течения, которое, вдохновляясь одновременно Расином и Бальзаком, одарило нас столь тягостными персонажами, как Поль Бурже, Жан Мореас и Шарль Пеги, и такими малозначимыми личностями, как Шарль Моррас. Гений неизменно связан с чувствами, а они подразумевают столь глубокое и всестороннее понимание мира, что разум в его привычном понимании в этом океане просто тонет. И, напротив, дух разумный ― и только ― неизбежно немощен, а потому являет собой самый презренный образчик человеческой натуры, который только можно отыскать. 

 

Именно эта сила любви и поэзии делает Франсиса Пикабиа одним из достойных восхищения представителей нашего времени. Он не занимается “живописью” и не пишет “стихи”: он живет. Я, пожалуй, не знаю никого, в ком эта подспудная жажда жизни была бы укоренена столь глубоко. И Франсис Пикабиа ― не из тех снобов, кто полагает, будто доказать, что они живы, можно, выставляя свою врожденную неполноценность напоказ до самых удаленных уголков планеты. В нем нет ни капли того космополитизма, который, как пытается уверить нас некий процветающий романист, несравним с тягой к экзотике и бездумными поисками местного колорита. Просто Франсиса Пикабиа прежде всего занимает подлинная сущность вещей (и он еще ловко скрывает свои истинные намерения). 

 

Нетрудно догадаться тогда, что картины и стихи Франсиса Пикабиа не следуют присущей искусству тяге к подражанию реальности. В этом плане нет большой разницы между Микеланджело и торговцем тряпичными розами: да и то, цветочник лично мне куда милее. Устав от пейзажей за окном и деланных поз, Пикабиа быстро отказался от слепого подражания, которое фотография сделала решительно бесполезным, да и Бонна, вопреки воплям “эстетов”, вознес ранее к недосягаемым высотам. Одним из первых он осознал необходимость создания наново (а не почивания на старом). И именно такое созидание мы находим как в его живописи, причудливое развитие которой ошеломило критиков, питавших в его отношении определенные надежды ― так и поэзии, сублимированной и исторгнутой напрямую из праисточника, и в самой его жизни. Повсюду ― одна и та же вера, одно и то же воодушевление. Мало сказать, что Пикабиа молод ― у него нет возраста. Он всегда живет следующей минутой, и его кристальный смех ― как красная тряпка для гнущих шею мошенников и святош, скрывающих под маской приказчика благодушие скота. Но следствием такой обособленной жизни становятся одиночество или скандал. Подобная перспектива Пикабиа не напугала, а потому в эпоху, когда бал правят жеманность и лицемерие, он воплощает анархию высшего порядка, против которой последние тридцать лет восстают вымуштрованные неоклассицизмом. Изобретательность, которую он сделал смыслом существования, постоянная жажда обновления и систематическое разрушение традиции придают его многоликости оскорбительное для толпы величие. Его портреты испанок, кубистские полотна или дада: все это ― разные стороны личности Пикабиа, который неизменно оказывается верен себе. Способный жить вдали от посторонних глаз, но не скрывая пристрастия к Свету, который для него ― сырье всё для того же скандала, ― он всегда находил в самом себе достаточно оснований не терять надежды и продолжать жизнь, изобиловавшую уходами и разрывами. Вот эта моральная стойкость, благодаря которой он, наверное, и сумел устоять перед коммерцией, и достойна, на мой взгляд, восхищения, и именно она сообщает его книгам и его картинам чистый дух, за который я не могу их не любить. Я никогда не считал смешным, если люди, прежде, чем восхититься работой, спрашивают: “А кто автор?”. Пусть чаще всего за этим вопросом стоит малодушие, по существу он совершенно справедлив. Я отказываюсь видеть в чем бы то ни было исключительно материальную ценность. Подпись, имя автора ― самая важная часть произведения, отображение его значения в жизни, ключ. Известен автор или нет, ясно происхождение или туманно, но между произведением и этими двумя параметрами устанавливается причудливая и непроизвольная связь, от которой только и зависит мое пристрастие или отвращение. Я со своей стороны не намерен отделять работы от людей, оценивать одни в отрыве от других. Даже для древних произведений, чьи авторы “мертвы”, такая ампутация была бы произволом. Так, моя собственная смерть, я убежден, станет лишь одним из эпизодов моей жизни, которая в любом случае пойдет дальше своим чередом. 

 

Понятно тогда то презрение, какое Франсис Пикабиа может питать к проходным событиям, и то, сколь мало его занимает внимание глупцов. 

 

Итак, эпоха капитуляций все никак не кончится. Караваны возвращаются в верблюжатники. На месте гибели первооткрывателей стрелы все еще торчат из песка, снега или травы. А люди все так же малодушно проверяют время по безбожно врущим солнечным часам, забывая об уходящих вдаль тропинках, которые однажды сотрет ураган, бесповоротно уничтожив последнюю для них со всеми их ищейками возможность нагнать беглецов. 

 

                                                                                                                                       1924

 

Опубликовано в кн.: Деснос Р. Когда художник открывает глаза... Заметки о живописи и кино. 1923-1944 / Пер. С. Дубина. М.: Grundrisse, 2015.

ВСЕГО В КОРЗИНЕ: 0

ПОКУПКА НА СУММУ: 0 РУБ.

В издательстве Grundrisse вышло сочинение Дени Дидро "Историческое и политическое письмо к магистрату о книжной торговле, её прежнем и нынешнем состоянии, её регламентах, её привилегиях, о негласных разрешениях, о цензорах, о разносчиках книг, о переходе через мосты и о других предметах, касающихся управления книжным делом"

img

Эрдмут Вицисла

Беньямин и Брехт – история дружбы / Пер. с нем. под ред. С. Ромашко

2017

Grundrisse

img

Александр Бренер, Сергей Кудрявцев

Гнига зауми и за-зауми

2017

Гилея