А. Бренер, Б. Шурц. О жестах мёртвых поэтов

 

                Бегемот сделал какой-то быстрый кошачий жест – и вся комната загудела от пламени.

                                                                                              М. Булгаков, «Мастер и Маргарита» 

 

1.

 

Бунтовщик, один из самых умных, сказал нам в Париже: «Сегодня к искусству нужно относиться так, как относились к нему пролетарии в девятнадцатом веке. То есть попросту не замечать его».

 

Как можно было с этим не согласиться? Искусство, поэзия, философия, религия, некогда открывавшие народам их исторические вершины и пропасти, превратились ныне в спектакль или в частные упражнения. Раньше на поэтов и их песни можно было наткнуться на улице, как на баррикаду. Сейчас на их поэтических чтениях натыкаешься только на рождественские пряники и уксус. Если мы используем слово «спектакль» для определения экстремальной фазы капитализма, когда всё выставляется в своей отделённости от себя, тогда не замечать искусство – самое здоровое к нему отношение.

 

Но что это, собственно, значит – не замечать? Попросту игнорировать его, закрыть глаза на шумное и вездесущее присутствие этого чудища нормальности, превращающего любое живое движение в его противоположность? Нет. Не замечать искусство – это вызов тем нормализованным формам, в которых оно сейчас существует. Плевать на искусство. Издеваться над ним. Высмеивать его. Не подчиняться ему. Дезертировать из него. Противодействовать ему стратегически и тактически. Делать свою собственную жизнь искусством, отрицая тем самым фальшивую законченность произведения. Последним историческим явлением, находящимся в подлинно здоровых отношениях с искусством был панк – разумется, в своих крайних, то есть наиболее плебейских и интенсивных проявлениях. Панк был попыткой создания поэтической формы жизни - в активном сопротивлении спектаклю.

 

Как сказал герой одной очень хорошей книги: «Разве вы не понимаете, что любая полноценная жизнь означала бы конец искусства?»

 

А вот как он продолжает свою мысль: «Если извлечь смысл изо всей поэзии, тогда ты вдруг обнаружишь в ней безоговорочное отрицание всех существующих правил и законов, на которых стоит общество, которое этой поэзией восхищается».

 

И дальше: «Стихотворение со своей тайной отрезает смысл мира, как он существует в ежедневных словах, и этот смысл улетает, будто воздушный шарик».

 

И герой подводит итог своему размышлению: «Красота должна стать беспощадным и жестоким ниспровержением».

 

2.

 

Мёртвые поэты хорошо знали, что одних стихов недостаточно. Вернее, они понимали, что поэзия продолжается в жестах - в действиях, вылазках, хохоте, анонимности, выстрелах, полёте камней, поцелуях и оплеухах. Поэты когда-то умели жить опасно.

 

Что такое пощёчина, данная Мандельштамом Алексею Толстому? Это удар, нанесённый поэтом литератору. Мандельштам знал, что поэзия не имеет ничего общего с презренным делом литературы. Литераторы – это те, кто едят с ладоней властителей, но, говорит Мандельштам, власть отвратительна, как руки брадобрея. И он даёт пощёчину сталинскому романисту.

 

Катулл прокричал однажды себе, Цезарю, римской толпе и самому Игги Попу: «Quid est, Catulle? Quid moraris emori?» Этот крик – нечто другое, чем кинжал Брута, но не менее острое, не менее занесённое. И направлен он был в самое сердце бессердечного мира.

 

Мы знаем, что Архилох носил поэзию на кончике своего копья.

 

Хайнер Мюллер писал в стихах, что он – ничто в сравнении с поэтом и вором Вийоном, которому негде было голову преклонить. Эти строки Мюллера - не просто совестливые стихи, а резкий жест отказа от себя. Прекрасный жест в сторону свободы. 

 

Русские футуристы – великолепная банда наглецов с раскрашенными рожами, которые проплыли в ладье по Волге, крича дикие слова усталым людям на берегу. Вне этого жеста русский футуризм не понять.

 

Жест Пессоа: «Предчувстие носилось в весеннем воздухе. Уплыть бы с пиратами, сбросить костюм культурного человека. К чёрту! Долой!»

 

Хлебников ушёл в степи от чекистского террора, от литературы, от сволочи, от дураков, потому что этого требовала поэзия. И с поэтом сама поэзия ушла в пустыню, как во времена Меджнуна.

 

Ленц неустанно совершал неловкие, странные, восхитительные жесты, бесившие всех господ с «хорошими манерами», включая Гёте.

 

Артюр Рембо, оскорбив парижских стихотворцов, исчез в Африке. Это был скрежещущий жест.

 

Артюр Краван, надсмеявшись над европейской культурной элитой, а заодно и над всеми авангардами, исчез в Мексике. Исчезновение – прекраснейший и опаснейший  поэтический жест, восхищавший Бланки и Ницше.

 

Но Уоллес Стивенс, который был директором страхового общества и считал поэзию своим частным делом, тоже был настоящим поэтом. Почему? Не только потому, что, как сказал Толстой, противоречие между внутренней и внешней жизнью человека есть вернейший признак истины. А ещё и потому, что Уоллес Стивенс знал, что поэзия – это преступление против страхового общества. И ему доставляло удовольствие это преступление совершать.

 

Антонен Арто нарисовал ясный и чёткий «иероглиф» поэтического жеста. Он сказал, что художник должен быть подобен тем еретикам, которых сжигали на кострах, но они, уже привязанные к столбу, продолжали подавать знаки толпе. Можно представить себе эти знаки: телодвижения, гримасы, звуки, подмигивания, свист, шёпот, высунутый язык... 

 

Поэтические жесты бывают разные – нежные, буйные, изящные, дикие, элегантные, неуклюжие, необузданные, сдержанные... Но все они обязательно направлены на то, чтобы прервать цивилизованное, нормальное, обыденное, пошлое, пронизанное властью течение дней и вещей. Жест поэта разрывает покровы, открывает зияние внутри ткани под названием «общество», обнажает под этой тканью тело, волосы, рану, небо, землю, огонь. Поэт – это тот, кто своими словами и жестами разрушает стену, отделяющую Рай от Ада. Поэт – это тот, кто имеет преступные, неприличные, неуправляемые и опасные жесты.

 

Вступить в бой со спектаклем сейчас как раз и означает – стать преступником и бунтовщиком против тотальной нормализации, против мировой мелкой буржуазии, против самого трусливого и послушного в истории человечества. И поскольку, по слову философа, весь мир сейчас стал музеем, где никакие вещи уже невозможно использовать, то в жесте отказа, в сопротивлении этому музею, в профанировании его, в бунте против него – только там мы и встречаемся с настоящей поэзией, только там и обнаруживаем поэтическое событие. 

 

Нужно постоянно припоминать жесты мёртвых поэтов, нужно использовать эти жесты в сегодняшней борьбе, нужно смехотворно и восторженно подражать этим жестам, как Дон-Кихот подражал рыцарским жестам, как князь Мышкин разбивал вазу в генеральском доме, как ситуационисты бросили на пол супницу в гостиной философа Лефевра, как революционер, хохоча, закричал с якобинского эшафота: «Да здравствует король!». Тот, кто сжигает сейчас машины в ночных пригородах, кто разбивает витрины избирательных участков, кто проходится молотком по окнам банка, одним словом, тот, кто атакует спектакль и экономику, био-власть и полицейский порядок, кто «пляшет на головах королей» - именно он, именно она - оказываются сегодня подлинными преемниками мёртвых поэтов и их открытий. Мы знаем, что сначала власть разрушила сообщества свободных существ, а теперь она пытается окончательно разрушить воображение, способное представить себе свободное сообщество. Стихи и жесты мёртвых поэтов – это техники сопротивления, орудия борьбы с этим разрушением. 

 

Знать и понимать стихи мёртвых поэтов невозможно без понимания их режущих жестов. Эти жесты – продолжение, а часто даже и завершение их поэзии.   

 

3.

 

Выражаясь другими словами, то, что сейчас необходимо – это утверждение поэтического статуса человека на Земле. Можно сказать и так: необходим уход от «человека», который  окончательно забыл о своём поэтическом статусе. Уход к пиратам, к зверям, к живой поэзии, уход в «Индию духа», то есть в атакующее воображение, в бунт, а неповиновение, в гражданскую войну против глупости. При этом можно писать стихи, а можно их и не писать. Очевидно, однако, одно: утверждение нашего поэтического статуса на Земле во всяком случае не имеет ничего общего с «нормальной» литературной деятельностью, с отвратительной профессией литератора, с принадлежностью к жалкой касте торговцев знаками препинания.

 

Что объединяет поэтов со стихотворцами? То же, что слона с Бернардом Шоу – у обоих есть борода, за исключением слона.

 

 

Опубликовано на немецком языке, русский оригинал воспроизводится впервые.

ВСЕГО В КОРЗИНЕ: 0

ПОКУПКА НА СУММУ: 0 РУБ.

В издательстве Grundrisse вышли две автобиографические книги авангардных художников – Алексея Грищенко и Натальи Касаткиной

img

Амелия Джонс

Иррациональный модернизм: Неврастеническая история нью-йоркского дада / Пер. с англ. С. Дубина и М. Лепиловой

2019

Гилея

img

Братья Гордины

Анархия в мечте: Публикации 1917–1919 годов и статья Леонида Геллера «Анархизм, модернизм, авангард, революция. О братьях Гординых» / Сост., подг. текстов и коммент. С. Кудрявцева

2019

Гилея (Real Hylaea)