М. Айзенберг о Геннадии Айги

 

 

Надеюсь, никому уже не надо рассказывать о том, кем был Геннадий Николаевич Айги, о подлинном масштабе его стихового высказывания.

 

Айги был актуальным автором сорок лет назад, остается им и сейчас, после своей смерти. Не теряет актуальности его поэтический язык: всегда, в каждом стихотворении словно пойманный в движении — в становлении понятий. Стихи Айги состоят как будто не из слов, а из пауз. Даже не из ряда пауз, — каждая вещь в целом есть одна невероятно напряжённая пауза, из которой вот-вот возникнет главное, самое необходимое слово. Это состояние речи, в сущности, до-языковое. Слова взывают к до-словесному опыту, — к мышлению, еще не ставшему речью.

 

Поэтому так трудно писать и даже говорить об Айги: он требует не критического, а художественного описания, как требует его какой-нибудь пейзаж.

 

“Мы живем, под собою не чуя страны”, но Айги-то как раз чуял.

 

Не “улица корчится безъязыкая”, а лежит вокруг огромное немое пространство. Территория. Не освоенная языком целина.

 

Лучшие вещи Айги — это какой-то голос бессловесности. Голос пространства, — голос немой протяженности. Одушевление природных сил. Как будто человек говорит от имени или вместо темной воды; талого снега; мокрой земли.

 

Айги с годами не отдавал, а набирал, приобретал. Это редчайший случай: русские поэты не умеют стареть. Сам процесс старения в нашей поэзии опробован, но не отработан.

 

Поздние впечатления определенно закрепили мое отношение к нему на шкале ценностей — в верхней ее точке. И мне очень жаль тех, кто пропустил последнее чтение Айги 17 января 2006 года в Чеховской библиотеке: в жизни любого человека события такого рода если и случаются, то крайне редко. Хотя читал он не много, а голос звучал слабее, чем обычно. Но это совсем не было важно.

 

Геннадий Николаевич очень изменился: похудел, побледнел. Но в этой почти бесплотности проступила основа “облика и склада”: какая-то перекрывающая все остальное ясность, приветливость. Даже не доброта, а что-то, по отношению к чему доброта — лишь частное проявление общего.

 

“Белое пело добро”, — так, кажется, в его стихотворении про отца.

 

Похоже, что-то подобное происходило с его стихами, которые восходили от слов к чистому звучанию — к какому-то “белому звуку”. А такое совмещение со своей поэтикой в ее верхнем регистре — лучшее, что может случиться с поэтом, и дается ему не только за талант и правильную жизнь, но и еще — за какие-то особые заслуги.

 

Публикуется по кн.: Айги Г.Н. Собрание сочинений в 7 томах. Т. 3. М.: Гилея, 2009.

ВСЕГО В КОРЗИНЕ: 0

ПОКУПКА НА СУММУ: 0 РУБ.

Продолжаем показ листовок Шаршуна "Перевоз дада". На этот раз – номера четвёртый и пятый, напечатанные в Париже

img

Александр Бренер, Сергей Кудрявцев

Гнига зауми и за-зауми

2017

Гилея

img

Маурицио Лаццарато

Марсель Дюшан и отказ трудиться / Пер. с франц. под ред. С. Дубина

2017

Grundrisse